Как шутят философы и как осмысляют сам юмор? С этими и другими совсем не юморными вопросами «ЗН» обратилась к Ивану Балацкому, магистранту 1-го курса направления «философия» АлтГУ.
Не по Бахтину
Опираясь на терминологический аппарат Михаила Бахтина, можно утверждать, что смеховая культура существует на уровне народного сознания, в то время как философская рефлексия, особенно рассматриваемая с точки зрения философской классики, представляет собой элитарную деятельность, не соотносящуюся с уровнем народной культуры. Ввиду этого невозможно говорить о прямой взаимосвязи, или корреляции, философской парадигмы и юмористических практик. Однако можно утверждать, что философская парадигма (которая, это нужно напомнить, является совокупностью фундаментальных предпосылок философского мышления) определяет способ рефлексии, осуществляемой философами той или иной эпохи в отношении юмора как предмета теоретического рассмотрения. Для примера рассмотрим, как менялись подходы к юмору в различные философские эпохи. Философию можно условно разделить на три крупных периода: философская классика, философская неклассика и постнеклассическая философия (включающая постмодернистские концепции). Каждый из этих периодов отличается весьма специфическим взглядом на юмор.
Юмор – снизу
В античной философии отношение к любому феномену задавалось одной важнейшей установкой: чем ближе явление подводит нас к познанию бытия как такового, к мировому логосу, некоему универсальному принципу всего сущего, или к миру идей, говоря языком Платона, тем оно ценнее. Таким образом, выстраивалась градуальная система ценностей: от низших родов человеческой деятельности (например, удовлетворения физических потребностей) до высших – умственного созерцания, постижения высших сущностей. В этой градуальной системе юмор располагался невысоко, квалифицируясь как феномен, в принципе недостойный философского внимания.
Например, Платон в трудах «Государство» и «Законы, или О законодательстве», где он, размышляя о возможной модели идеального государства, высказывается и о природе художественного творчества, в том числе о комедии. Поскольку юмор воспринимался им как нечто снижающее, отвлекающее человека от умственной деятельности, то в идеальном государстве Платон не видел места комедии, шутке. Поскольку идеальное государство представляло из себя глобальный сотериологический проект (т. е. его главной целью было создание такого порядка жизни, который позволил бы человеческой душе возвыситься), то единственным жанром искусства, который бы признавался Платоном, был гимн – поэтическое, чаще всего хвалебное обращение к богам. У Аристотеля мы находим схожий, хотя и менее строгий подход. Комедия попадает в область его эстетического теоретизирования, но получает в его классификации искусств сравнительно низкое место. В «Поэтике» Аристотель определяет комедию следующим образом: «Комедия, как мы сказали, это воспроизведение худших людей, но не по всей их порочности, а в смешном виде. Смешное – частица безобразного. Смешное – это какая-нибудь ошибка или уродство, не причиняющее страданий и вреда, как, например, комическая маска. Это нечто безобразное и уродливое, но без страдания». Комедия здесь мыслится как изображение безобразных людей, в то время как трагедия – это изображение завершенного смыслового события, ведущего человека к катарсису, к очищению. Поскольку Аристотель рассматривает задачу искусства также с познавательной стороны, не оперируя еще категориями эстетики XIX века, такими как «переживание» – что-то вроде ценностной эмоции, являющейся самоцелью, т. е. не имеющей никакого познавательного значения, он исходит из того, что искусство должно вести человека к познанию.
Такое «низовое» представление о юморе, сформированное Платоном и Аристотелем, было унаследовано практически всей последующей философской мыслью вплоть до немецкого идеализма. Особенно ярко это проявлялось в эпоху развития христианской философии, как восточной, так и западной патристики, где юмор также воспринимался с пренебрежением. Тем не менее стоит отметить, что даже в античной философии для юмора нашлось определенное место, хотя и в специфической форме. Примером может служить феномен сократической иронии. Сократ, видевший свою жизненную миссию в перевоспитании афинян, – мы знаем это из «Апологии Сократа» Платона – стремился, подобно оводу, жалить застоявшуюся лошадь – Афины, побуждая их обращать внимание не только на материальные, но и духовные ценности. Сократ находил очередного афинянина, часто обычного прохожего, софиста, ремесленника, политика и, притворяясь несведущим, начинал задавать ему «наивные» вопросы. Оппонент, часто поддаваясь на эту уловку – своего рода «двуличие» Сократа, начинал излагать свои убеждения относительно той или иной проблемы, например смысла красоты, мужества, блага.
Сократ позволял человеку полностью высказаться, скрывая при этом свою изначальную критическую позицию. А после того как оппонент исчерпывающе излагал свою точку зрения, Сократ задавал наводящие вопросы, которые неизбежно приводили собеседника к самопротиворечию. Это противоречие, в свою очередь, должно было «разомкнуть» человека для дальнейшего диалога, ориентированного уже не на простую репрезентацию изначальных убеждений, а на подлинное философское вопрошание и продуктивный поиск истины.
Ситуация начинает меняться в период неклассической философии, особенно в романтическую эпоху, а затем и в постнеклассической философии.
Романтик – мир
Историографические термины, которыми мы вынуждены пользоваться из соображения лаконичности, все-таки не очень надежны: «классика», «неклассика» – все это звучит неопределенно. В объем этого термина входят философские учения, которые исходят из решительным образом переосмысленной парадигмы классической философии. Классика, мы уже говорили об этом, имела набор аксиом, которые составляли ее теоретический скелет и без которых она немыслима. Сюда можно отнести следующие предпосылки: примат общего над частным; вера в возможность рационального постижения мира, или в изоморфизм структур разума и структур реальности; вера в тождество субъекта познания – в возможность абсолютного самосознания и т. д. Эти аксиомы определяли характер познавательных процессов и задавали в том числе некие ценностные разграничения внутри познавательных способностей человека (напоминаю о том, что в античной философии чувственное познание относится к низшим регистрам).
Естественно, что переосмысление данных положений привело к радикальной перемене самого характера философствования. В неклассике место рационально-понятийного постижения реальности все более и более занимает художественно-поэтическое слово, которое ориентировано уже не на всеобщие структуры, а на конкретное, индивидуальное. Представления о мире как о том, что содержит в своих глубинах тождественные, разумные основания, сменяется более стихийным, «потоковым» пониманием характера реальности: не пребывающий в вечном покое космос, а жизненный поток. На место «логического субъекта» нового времени приходит, например, «бессознательно творящий гений» романтиков или детерминированный мировой волей человек шопенгауэровской философии… Итак, кратко охарактеризовав «смену парадигмы» в истории европейской философии, следует сказать и несколько слов и о неклассическом понимании юмора и иронии. С этой целью мы обратимся к философии немецкого романтизма. Если для Сократа и Платона ирония была лишь промежуточным инструментом, неким педагогическим принципом, то романтики выводят значение юмора и иронии на новый уровень. Например, один из главных теоретиков иронии, Фридрих Шлегель, полагал, что ирония – главный, если не единственный способ познания бесконечно растущего, включающего в себя множество метаморфоз и противоречий универсума. Ироническим можно назвать такое познание, которое старается взаимоудерживать противоречия, не прибегая к опосредованию и снятию их в рамках какого-либо более глобального целого, каковой была гегелевская диалектическая логика. Ирония связана с парадоксом, парадокс же – единственный способ отношения конечного существа к бесконечности. Ирония выступает и как разрушительница ложного знания и лживой убежденности в чем-либо: ироник всегда осознает относительность своей позиции, поэтому он открыт миру, подвижен.
Другой вопрос, романтический юмор, можно эксплицировать (он сроден иронии) в свете одной проблемы: отношения романтического героя к миру. Оппозиция «романтик – мир» всегда антагонистична: романтическая философия тяготеет к бунту и восстанию человека против окружающей его действительности. Один из способов восстания – это шутка, «заклятие смехом», если воспользоваться названием одного из стихотворений Велимира Хлебникова. Заклятью смехом подлежит все мертвенное, окостенелое, все страшное, ведь смех – универсальное орудие, которое выполняет «снижающую» функцию, оборачивающую явление обратной стороной. Это, кстати, соответствует и идее о противоречивом характере действительности: мертвом – живом, возвышенном – пошлом, страшном – убогом и т. д.
Фундаментальная ирония
Обратимся к пониманию постмодернизма. Постмодерн – состояние «послесовременности» или «безисторичности», для описания которого используются различные эпитеты. Несколько упрощая, можно сказать, что в рамках постмодерна постулируется исчерпанность смыслов. Иными словами, европейское человечество в определенный момент оказалось в ситуации, когда ни одна процедура означивания уже не может иметь аутентичного, первичного характера.
Эту мысль можно проиллюстрировать так, как это делал Александр Моисеевич Пятигорский или Умберто Эко. Представьте, вы подходите к любимому человеку, в вас пылает чувство влюбленности, которое нужно как-то выразить. Вы хотите сказать: «Я безумно вас люблю». Но тут же вспоминаете: «Черт возьми, это же было у Дюма!» Вы перефразируете: «Я вас люблю до умопомрачения» – но это было у Пруста, например. Так, перебирая варианты, вы осознаете, что не можете выразить свою мысль настолько оригинально, чтобы она не оказалась вторичной по отношению ко всему багажу человеческой культуры.
Другими словами, все что нам остается, – бесконечная цитация уже существующих высказываний. В связи с этим постмодернистский текст представляет собой, так скажем, «строматы»: лоскутное одеяло, сшитое из фрагментов. Это могут быть фразы из Руссо, Бэкона, Аристотеля и так далее. Что же делать в такой, по сути, отчаянной с культурной точки зрения ситуации? Многие теоретики постмодернизма, например Жан Бодрийяр, зачастую пребывают в пессимистическом состоянии относительно культурно-исторических перспектив. Тогда ирония становится тем инструментом, который дает возможность действительно создать нечто новое, познать иначе уже познанное, поскольку она подразумевает отсутствие абсолютно прямой корреляции между планом выражения и планом содержания. Например, когда я иронически произношу, обращаясь к любимой, фразу «Я вас любил безумно», то я уже не наивно отношусь к своему высказыванию, могу даже уточнить: «как говорил Дюма». Возникает феномен не просто текста как некоего имманентного, плоского пространства, а метатекста – пространства многомерного. Двусмысленность иронии – это фундамент постмодернизма. Двусмысленность составляет важнейшую коммуникативную стратегию наших дней.
Цитата
Иван Балацкий:
– Среди философов есть люди, обладающие очень хорошим чувством юмора, но если говорить о философе-шутнике, то в голову приходит словенский мыслитель Славой Жижек. Это философ, который внес существенный вклад в осмысление проблем культуры позднего капитализма, идеологии, насилия и т. д. Его отличает что-то вроде фирменного стиля: смесь понятийной философской речи, порой перегруженной терминологией лакановского психоанализа, с вульгарными шутейками, анекдотами, какими-то иллюстрациями из поп-культа. Показательно то, что из жижековских анекдотов составили уже несколько сборников, которые достаточно быстро раскупили. Анекдоты им используются, и это самое интересное, для иллюстрации сложных философских положений. Вот небольшая цитата: «Функцию повторения лучше всего демонстрирует старый анекдот времен социализма о югославском политике, который отправился в Германию на поезде и спрашивает у своего проводника: “Какой мы сейчас проехали город?” Тот отвечает: “Баден-Баден”. Политик парирует: “Я не идиот – не нужно повторять дважды!”»
Софья ПРОТАСОВА
