Жизнь умеет удивлять – порой настолько, что любые планы отступают перед ее неожиданными поворотами. В этом «ЗН» убедилась на примере Любови Петровны Хлебовой, к. б. н., доцента кафедры экологии, биохимии и биотехнологии, ведущего научного сотрудника АЦПБ АлтГУ. Ее профессиональный путь, от энциклопедии «Жизнь растений» до научной стажировки в Пенсильвании, складывался из судьбоносных мгновений. Далее – от лица героя.
В последний момент
К биологии пришла не сразу, скорее, меня к ней аккуратно подвели. Еще в то время, когда не было ни интернета, ни ксероксов, ни другой возможности быстро добыть информацию. Все знания передавались буквально из рук в руки, от человека к человеку. Так учились целые поколения, и я не исключение. После школы, а тогда образование было десятилетним, мой выбор во многом определил классный руководитель Валентина Михайловна Столповская, как раз преподаватель биологии. Училась я хорошо, и она часто давала мне дополнительный материал – из многотомников «Жизнь растений» и «Жизнь животных». Готовила доклады, выступала перед одноклассниками. Тогда решила, что биология – мое. Хотя и химию любила. Металась до последнего. А уже приехав из родного села в Барнаул в 1978 году, за два дня до экзаменов окончательно решила: буду биологом! В приемной комиссии сначала отказали: документы уже раньше подала на химика. Но, как это часто бывает, выход нашелся. В последний день приемной кампании, 31 июля, мне выдали временный документ – от руки заполненный бланк с моей приклеенной фотографией и печатью. С ним и пошла на первое испытание. Сочинение! Это такой стресс: огромная аудитория, где вместе сдают экзамен будущие юристы, экономисты, химики и биологи… Наборы тогда были по 40–50 человек, и несколько факультетов объединяли в одном зале.
В общем, экзамены сдала. Поступила – и только потом начала разбираться, что вообще представляет собой учеба на биологическом факультете.
Пришла интуитивно
На первом курсе мы не всегда понимали, какие есть специализации: ботаника, зоология, биохимия, физиология. Просто учились. На третьем курсе – поворотный момент, нужно выбирать специализацию. У нас генетику преподавала Вера Федоровна Козловская. Она работала в Алтайском НИИ земледелия и селекции, занималась там генетикой растений и вела у нас занятия. На практикуме по генетике нужно было готовить препараты и работать с микроскопом. У меня неожиданно все получилось – быстро и точно. Она посмотрела и сказала: «У вас идеальный препарат. А вы не хотите заняться цитогенетикой?» Формально такой специализации у нас не было. Но она предложила индивидуальный путь: основная кафедра – ботаника, а дополнительно – генетика. Я согласилась без особых раздумий. Не могу сказать, что мечтала стать генетиком, скорее это был тот случай, когда тебя вовремя заметил преподаватель. С третьего курса начала ездить в Научный Городок в АНИИЗиС, где занималась генетикой растений. На факультете был выделен один день в неделю для научной работы – при шестидневной учебе это особенно важно. Там же выполнила дипломную работу, защитилась и получила распределение в этот институт. Дальше аспирантура – поступить непросто. Мест мало, направление давали в основном выпускникам с отличием. Я поступила по специальности «селекция и семеноводство» – и так окончательно закрепилась в профессии, в которую когда-то пришла почти интуитивно. В новосибирском Академгородке находится Институт цитологии и генетики – ведущий научный центр страны, и именно к нему я в итоге оказалась прикреплена. Работа захватила сразу. В 80-е годы мы занимались тем, что сегодня звучит почти как классика: переносили гены устойчивости к болезням от диких видов пшеницы к культурным сортам. У диких растений эта устойчивость формировалась естественным образом: их никто не обрабатывал, не защищал, и они выживали за счет собственных генетических механизмов. Сорта же, наоборот, в условиях агротехнологий постепенно теряли эту защиту. Мы работали классическими методами: скрещивали растения, «папу» и «маму», переносили пыльцу, отбирали потомство. Это была еще не молекулярная генетика, она только начинала развиваться, все делалось буквально руками, через наблюдение и отбор.
«Мне тогда было 25»
Аспирантуру я окончила, защитила кандидатскую диссертацию по генетике. В стране тогда было всего два диссертационных совета по этой специальности – в Москве и в Новосибирске. Казалось, что все складывается логично: я оставалась работать в лаборатории, продолжала начатое. Но наступили девяностые. Перестройка изменила все – и науку в том числе. В институт стали приезжать иностранные делегации. К этому времени я уже начала учить английский. В университете был немецкий, но для генетики он был практически бесполезен: основные публикации выходили на английском. Учила язык с нуля, с преподавателем, которого нашла в Научном Городке. Когда приезжали иностранцы, переводчикам было сложно: не хватало понимания биологической специфики. И меня стали звать на помощь. Однажды к нам приехала делегация из Пенсильванского университета. К тому моменту в институте начали говорить о новом направлении – биотехнологии. В стране его фактически не существовало как отдельной специальности. Меня вызывает директор института и говорит: «Создаем лабораторию биотехнологии, и вы будете ее возглавлять». Мне тогда было двадцать пять лет. Я только защитилась и, честно говоря, до конца не понимала, что именно предстоит делать.
Синий паспорт. Лечу!
Работали по цепочке ссылок: находили в статье библиографический список, выписывали нужные источники, заказывали их через библиотечный абонемент в Москве. Сначала присылали сами журналы – на несколько дней, и мы переписывали статьи вручную. Потом появились пленки, позже – ксерокопии. Это был долгий и трудоемкий процесс. И вдруг – событие. После визита американской делегации меня пригласили к директору института. Он сказал: «Тебе пришло приглашение в Пенсильванский университет, на стажировку». Это казалось невероятным. Но даже поездка за границу тогда была отдельным испытанием. Билеты можно было купить только в Новосибирске, очередь – около года, живая, с ежедневной отметкой. Я вернулась в Барнаул с мыслью, что поездка не состоится. Однако, как это часто бывает, все решил случай, точнее, цепочка обстоятельств. Именно такие, на первый взгляд, случайные моменты и определяют иногда всю дальнейшую жизнь. Помню, как меня срочно вызвали в приемную. Мы тогда работали в разных корпусах, мобильных телефонов не было, только стационарный в лаборатории. «Люба, срочно подойди, звонок из Москвы». В это время шла реорганизация Академии наук: распался Союз, нужно было создавать уже российскую академическую систему. Сельскохозяйственные институты, к которым относились и мы, тоже искали свое место в новой структуре. В Москве шли свои процессы, а поддержка нужна была из регионов. И вот на фоне всех этих изменений мне сообщают: есть билет в Нью-Йорк. Кто-то из сотрудников не смог поехать, и нужно срочно – буквально за несколько дней – оформить все документы и вылететь. Виза уже была оформлена по линии МИДа, мне даже выдали синий паспорт. Но не хватало подписи консула. Я поехала в Москву. У американского посольства на Садовом кольце стояла огромная очередь – шла массовая эмиграция, люди ждали часами. У меня же до вылета оставались считаные дни. Я постояла, поняла, что не успею, и подошла сбоку к милиционерам. Сказала честно: командировка, срочно. Они посмотрели и пропустили. Внутри все прошло неожиданно просто. Сотрудница посмотрела документы, удивилась, что виза уже стоит, улыбнулась, поставила нужную отметку – и все. Я вышла с готовыми документами. Лечу!
Другой ритм – другой мир
У меня с собой – всего пятьдесят долларов. Да, стипендия предполагалась, но на момент вылета – только эти деньги. Летела и думала: «А что, если никто не встретит?» В Нью-Йорке я вышла в зал прилета – и сразу увидела табличку с надписью Professor Grigorieva (моя прежняя фамилия). Так у них принято: без деления на кандидатов и докторов. Меня встречала девушка из Пенсильванского университета.
Она призналась, что представляла меня совсем иначе. Слово Altai у них ассоциировалось с чем-то экзотическим – ожидали увидеть человека совершенно другой внешности, другой культуры. Пришлось объяснять, что это за регион и кто там живет. Я, конечно, волновалась. Одно дело – учить язык дома, другое – оказаться в среде, где на нем говорят постоянно. Но постепенно привыкла. Из Нью-Йорка мы с пересадками добрались до Пенсильвании. Там я провела восемь месяцев – в Институте биотехнологии. Нью-Йорк поразил своими небоскребами и бешеным ритмом, а Стейт-Коллидж (город, где находится университет) очень спокойный, академичный. Но в лаборатории был уже совсем другой уровень науки, другой ритм, другой мир. Но именно там окончательно стало понятно, что тот случайный выбор, сделанный когда-то в последний момент перед экзаменами, оказался решающим.
Училась заново
В Пенсильвании я фактически заново училась – уже биотехнологии. Моими первыми настоящими учителями в этой области стали американцы. Лаборатория была международной: заведующий – перуанец Гектор Флорес, невысокий типичный латиноамериканец, с яркой внешностью и не менее ярким характером. Работали ребята из Коста-Рики, Италии, Китая, Индии, Англии, еще несколько американок. Настоящая интернациональная среда. Жили дружно. Вместе отмечали праздники, особенно запомнилось Рождество. Гектор приглашал домой, и мы проводили вечера за разговорами, едой, смехом. Я много общалась с коллегами, училась не только науке, но и жизни в другой стране. Особенно помог китайский профессор в бытовых вещах: как пользоваться чеками, как устроены расчеты, как ориентироваться в незнакомом городе. Вернулась уже с другим пониманием профессии и стала заведовать лабораторией биотехнологии растений. Но жизнь снова повернулась. В 1992 году меня пригласили в университет вести курс генетики. Я колебалась, в итоге меня взяли по совместительству на должность доцента. Параллельно продолжала работать в институте. Перестройка набирала обороты, научные учреждения переводили на самоокупаемость. Для селекционеров это понятно – они давали конкретный результат в виде сортов. А фундаментальные направления – генетика, физиология, биохимия – оказались в уязвимом положении. Финансирование сокращалось, лаборатории закрывались, люди уходили… К тому времени я уже вышла замуж, переехала из Научного Городка в Барнаул, и переход в университет оказался естественным решением. С 1993 года начала работать на кафедре ботаники, продолжала преподавать генетику, биотехнологию, затем кафедры разделились, и я перешла на мою нынешнюю кафедру. С тех пор так и работаю: читаю базовый курс генетики, базовый курс биотехнологии, веду специальные дисциплины. Если оглянуться, вся моя научная жизнь – это цепочка совпадений и встреч. Часто решающих.
Барнаульцы встретились в Нью-Йорке
В лаборатории у сотрудников в те времена еще не было мобильных телефонов, связь – только через стационарный телефон. Когда я разговаривала по-русски с домом, один из итальянских коллег сказал, что слышал похожую речь на курсах английского, где училась девушка, возможно, тоже русская. Он попросил разрешения передать ей номер лаборатории. Через некоторое время мне позвонили. Это оказалась русская семья, работавшая в соседнем институте. Мы встретились – и выяснилось, что они из Новосибирска, оба генетики.
Более того, женщина, Рита, оказалась родом из Барнаула! Мир вдруг оказался совсем маленьким. Они очень меня поддержали. Потому что через несколько недель после приезда пришло то, к чему невозможно подготовиться: сильная тоска по дому. Сначала все кажется новым, интересным, захватывающим. А потом накрывает. Резко и глубоко. Ребята тогда здорово мне помогли психологически справиться с этим. При этом профессионально это была сильнейшая школа. Лаборатория была прекрасно оснащена, уровень работы – высокий. Когда я вернулась, разрыв ощущался очень остро: и по оборудованию, и по возможностям. Позже мои коллеги из Пенсильвании даже приезжали к нам – мы ездили с ними по Горному Алтаю, показывали растения, работали вместе в экспедиции. Долго переписывались, поддерживали связь. Но середина девяностых многое изменила. Почта работала плохо, письма терялись. Постепенно контакты оборвались. Хотя с некоторыми мы общались очень долго – с Лорой Вагнер, Полой Стригноли – аспирантками из нашей лаборатории. Спустя годы я пыталась найти коллег по научным публикациям, и кого-то действительно удалось отыскать. У всех сложились свои судьбы, многие сменили фамилии, университеты.
Так и пророс хмель…
Про один научный проект. Раздался звонок. Мужчина спросил: «Вы занимаетесь клонированием?» Я сначала даже растерялась. Формально – да, но конкретно с его задачей, клонированием хмеля, мы никогда не работали. Он уточнил: можно ли размножать хмель в пробирке? Есть небольшая плантация хмеля в Алтайском крае, в Чарышском районе, и нужен посадочный материал – много и быстро. Он может привезти несколько черенков, а через год требовались уже сотни, а возможно, и тысячи. Понятно, что обычными способами это не сделать. Только через клонирование. Но мы хмель никогда не клонировали, я задумалась. Но Ольга Николаевна Мироненко, директор АЦПБ, оптимист, человек решительный, быстро принимающий правильные решения, сказала: «Любовь Петровна, попробуем!» Именно с этого звонка началась отдельная научная история, которая вылилась в серьезные проекты и сотрудничество с крупными компаниями. А начали в итоге с простого: взяли дикий хмель, который растет у нас в Научном Городке по берегам Оби, и попробовали отработать технологию клонирования на нем. Потом нам привезли несколько сортовых черенков: сначала вырастили растения в горшках, а дальше пошла уже лабораторная работа. Побеги нарезали, стерилизовали, вводили в культуру. Хмель, кстати, растет очень быстро – до нескольких сантиметров в день. Это сильно помогает, если правильно отладить технологию. Так постепенно мы и вошли в эту тему. Сначала заказчик – небольшое фермерское хозяйство, а потом на нас вышла «Балтика». Они нашли наши публикации – и, как оказалось, до этого обращались в разные университеты. Мы, честно говоря, всегда писали протоколы максимально открыто, как есть. Нам даже говорили: «Вы, наверное, что-то не договариваете». А на самом деле не только в методике дело – и опыт, и определенная научная интуиция. Только в 2025 году мы клонировали больше 50 тысяч растений! Заказов очень много – по несколько тысяч от разных хозяйств. Лаборатория тоже выросла: если начинали втроем – Ольга Николаевна, я и лаборант, то сейчас это уже замечательная команда из более чем десяти человек плюс студенты. В этом случае хочется перефразировать классика советского кино: «Что еще человеку нужно, чтобы чувствовать себя счастливым, – хорошая семья, хороший коллектив и любимая работа».
Время – идет
А дальше обычная жизнь. Семья, сын, который выбрал иностранные языки, хотя у меня самой был шанс уйти в перевод – после стажировки предлагали. Но я осталась в науке. Английский остался со мной – читаю свободно, понимаю, но без постоянной практики говорить уже сложно. Живу рядом с университетом, до работы – пять минут пешком. Все сложилось довольно гармонично. Формально я уже пенсионного возраста, у меня есть звание ветерана труда, получила медаль «За заслуги в труде». Но внутренне этого не ощущаю. С возрастом вообще меняется восприятие. Помню, в школе на встречах выпускников смотрела на сорокалетних и думала: «Какие взрослые люди…» А теперь видишь, как спустя десятилетия одноклассники находят друг друга, приезжают из разных городов, стран, вспоминают детство, – и понимаешь, что время идет, а ощущение себя внутри почти не меняется.
А нужно ли читать лекции?
Иногда задумываюсь, что меня удерживает в профессии. Наверное, многое держится на общении. Мне не раз говорили подруги, что преподаватели вузов отличаются. Возможно, потому, что постоянно находятся рядом с молодежью. Я и сама чувствую, что мне это важно. Нравится преподавать. Даже несмотря на то, что сегодня все изменилось: если раньше студенты записывали лекции, то сейчас к ним доступ онлайн. Кажется, а нужно ли вообще читать лекции? Но стоит начать излагать материал, приводить примеры, делиться опытом – и становится понятно, что живое общение ничем не заменить. Особенно приятно, когда студенты выбирают именно тебя и твою специальность. У нас есть возможность записываться к преподавателям, и на биотехнологию всегда идет большой поток. Мы даже вынуждены ограничивать количество – берем по несколько человек, хотя желающих больше. Конечно, это связано с интересом к самой специальности, но я думаю, что играет роль и человеческий фактор: у нас замечательные люди и хорошие специалисты. Биотехнология сама по себе очень интересная область, тесно связанная с генетикой. Хотя я не занимаюсь ею напрямую, в нашей работе многое к ней относится. Мы на кафедре и в лаборатории АЦПБ занимаемся клеточной селекцией, создаем новые формы растений, занимаемся молекулярной биологией: выделяем ДНК, РНК, определяем вирусы растений.
The Beatles, Pink Floyd, Led Zeppelin
Вне лаборатории моя жизнь, честно говоря, тоже довольно насыщенная, хотя иногда кажется, что на себя времени почти не остается. В последние годы нагрузка сильно выросла. В какой-то момент я вела по восемь-десять дисциплин одновременно – много небольших, но в сумме это занимало почти все время. Если говорить про отдых, то у нас в семье есть одна большая страсть – музыка. Это во многом заслуга мужа: он очень увлеченный человек и мы много всего слушаем вместе. Иногда даже слишком много, и тогда я говорю: «Стоп!» В основном это музыка нашей молодости – The Beatles, Pink Floyd, Led Zeppelin. Доступа к ней почти не было тогда, вот сейчас и наверстываем. Дома огромная фонотека: сотни дисков, старые кассеты, даже катушечные записи сохранились.
Помню, как пленку перематывали карандашом, – сейчас это уже кажется чем-то почти музейным. Иногда выбираемся в театр, хотя в последнее время реже, чем хотелось бы. До пандемии много путешествовали, старались хотя бы два раза в год куда-нибудь выбраться. Бывала в разных странах Европы, как и многие из моего поколения, – в Турции, Египте, в других местах. После ковида у меня, к сожалению, чуть ухудшилась память – переболела тяжело. Поэтому нашла для себя своеобразную тренировку: решаю сложные кроссворды. Не простые, а именно такие, где нужно думать. Мне всегда нравилось отгадывать слова, это отличный способ держать мозг в тонусе. В семье все поют: муж, он к тому же играет на гитаре, у сына – редкий тенор, он даже помогает в музучилище студентам на экзаменах, когда нужна вокальная партия. А у меня, как я считаю, слуха нет. Мне говорят, что он есть, внутренний, я могу воспроизвести мелодию про себя, но стоит начать петь – и, как шутит семья, я умудряюсь не попасть ни в одну ноту! Рисовать тоже не умею, хотя старшая сестра делает это прекрасно, да еще и шьет, и конструирует. То есть особых талантов – никаких. Для себя объясняю это так: видимо, все мои способности ушли в науку.
Сорвиголова
Путешествия всегда занимали особое место в моей жизни. В молодости с подругами могла отправиться в поездку практически без подготовки. Помню, как однажды полетели в Адлер, думая, что окажемся как раз неподалеку от нужного нам места. А потом девять часов добирались на автобусе по серпантину! Приехали ночью, искали пансионат, перелезли через забор с чемоданами – и только потом узнали, что рядом обычная калитка… Обратно – тоже с приключениями: ловили билеты, летели с пересадками, ехали на поезде. Отдельное удовольствие – поездки на поезде. До сих пор помню, как ехали в Крым: пять суток в дороге, переправа через Керченский пролив, когда вагоны загоняли на паром, а потом снова собирали состав. Наверное, с возрастом начинаешь особенно ценить такие моменты. Не только результат, но и сам путь со всеми его неожиданностями.
Акцент
Семья для меня – отдельная история. У меня муж – Петр Петрович и сын – Петр Петрович, а я –
Любовь Петровна. Когда кто-то впервые это слышит, всегда удивляется. Бывают и другие совпадения: например, у моей мамы имя Валентина и у мамы мужа тоже Валентина.
В нашей семье вообще много таких пересечений.
Эльвира ПЕТРЕНЕВА
Фото Дмитрия ГЕРАЙКИНА
