В январе президент США Дональд Трамп вновь вернулся к одной из самых резонансных своих идей – присоединению Гренландии. А что делает этот остров таким ценным?
Гренландия сегодня – лишь один из элементов современного геополитического калейдоскопа. Ключевые игроки осознали: глобалистский проект проходит стадию кризиса и во многом сворачивается. В ближайшей перспективе, в рамках грядущей многополярности, страны, претендующие на роль великих держав, пытаются накопить потенциал военно-политических и ресурсно-экономических возможностей. Поэтому вопрос Гренландии стоит в одном ряду с проблемами Венесуэлы, Ирана и прочих конфликтов. Трамп в этой системе выступает во многом номинальным лидером, поскольку он ограничен условностями партийных соотношений и внутренним противоборством различных групп влияния: финансовой, промышленной и новой, цифровой элиты. Взяв на себя роль политического лидера государства, Трамп столкнулся с объективными и крайне сложными условиями. Первое из них – латентный статус государства-банкрота. Сумма госдолга превысила 38 триллионов долларов, и все понимают, что возвращать ее никто не намерен. Долг наращивается галопирующими темпами: если раньше триллион прибавлялся за семь месяцев, а затем – за три, то на сегодняшний день этот порог сократился до 70 дней.
Возникает вопрос: что будет делать Америка в случае отказа мира от главенствующей роли доллара? Как тогда получать доступ к ресурсам, нивелировать отрицательный внешнеторговый баланс и заставлять другие страны вкладываться в американский долг? Ответом на эти вызовы стало комплексное решение. Для концепции многополярности Трамп заявил о возвращении к «доктрине Монро» (внешнеполитическая концепция США, провозглашенная президентом Джеймсом Монро. Она утверждает принцип «Америка для американцев». – Прим. автора), объявляя США центром силы всего западного полушария. Более того, он начал уточнять, что относит к зоне суверенной юрисдикции Соединенных Штатов не просто полушарие, а конкретные территории.
Была анонсирована расширенная зона влияния, куда фактически попали Канада и Гренландия, что вызвало истерику у западных партнеров.
При этом парадокс в том, что ни одна из этих стран не отказывается от партнерства. Даже Венесуэла была готова пустить американских инвесторов к своим месторождениям и внедрить взаимовыгодные варианты добычи углеводородов. Но все снова упирается в проблему колоссального долга: в условиях такого финансового кризиса инвестировать Соединенным Штатам попросту нечего.
Поскольку платить по долгам нечем, в ход идет старая «каперская» модель. Англосаксы возвращаются к своим историческим корням – модели пиратов, действовавших под государственным флагом: почему бы просто не забрать чужое и не объявить это своей собственностью? В такой логике ресурсы Канады и Гренландии становятся ключевым залоговым активом, который обеспечивает и платежеспособность доллара, и ресурсное наполнение американской экономики, а также гарантирует собственные рынки сбыта.
Это сулит колоссальные геополитические приобретения по многим направлениям. В условиях многополярности великим державам придется не только делить ресурсы, но и удерживать роль в глобальной торговле. Контроль над Гренландией позволяет США дополнить доминирование в проливах весом, равнозначным российскому в рамках Северного морского пути. Это не только доступ к Арктическому шельфу, но и создание альтернативы Севморпути в условиях, когда эти северные территории становятся судоходными.
Тактически США сейчас проигрывают из-за отсутствия мощного ледокольного флота, создание которого требует огромных инвестиций. Если рассматривать ситуацию через призму Арктического совета и раздела шельфа, то фактический переход Гренландии и Канады в зону прямой юрисдикции США делит всю Северную зону исключительно между Российской Федерацией и Соединенными Штатами.
Европа в этом случае полностью теряет доступ к острову и инвестиционные возможности. Претензии Финляндии и Швеции на шельф слишком ограничены, а Норвегия формально не входит в еврозону, что создает дополнительные сложности в согласовании интересов. Трамп предпочитает не договариваться, а просто забирать. То, что мы наблюдаем сейчас, – дипломатические баталии между Вашингтоном и Брюсселем – попытка европейских чиновников любыми правдами и неправдами сохранить международную юрисдикцию над островом. Они готовы согласиться на любое военное присутствие США, лишь бы не терять контроль.
При этом сами американцы учитывают негативный опыт 50–60-х годов. Тогда выяснилось, что Гренландия – точка очень условная для размещения постоянного военного потенциала: горизонтальные подвижки льда уничтожили их проекты по созданию шахтных ракетных установок.
Сейчас их присутствие ограничивается стратегическими аэропортами и базами на побережье. Тем не менее для Трампа битва за эти территории остается ключевой задачей, напрямую связанной с сохранением внутренней социальной стабильности в самих США.
Демократическая партия всячески пытается дискредитировать Трампа, ведь он нацелен на радикальный перезапуск американской экономики. Его стратегия строится на использовании подешевевшей рабочей силы (миграционного наплыва) и развязывании тарифных войн. Цель проста: заставить европейских инвесторов и транснациональные компании переводить производство непосредственно в американскую юрисдикцию. И стоит признать, что на этом поле он уже фактически одержал победу над Европой.
Гренландия важна не только как территориальное приобретение, но и как точка давления на европейскую элиту. Любое сопротивление Брюсселя может стать поводом для дальнейшего ужесточения тарифной политики, о чем Трамп заявляет совершенно открыто.
Более того, ряд экспертов полагает, что Гренландия может стать триггером для применения к самой Европе той же практики, которую европейское сообщество ранее использовало против российских активов. Под предлогом того, что европейцы противодействуют интересам США в Гренландии, Трамп может фактически отказаться от обслуживания американского госдолга в ценных бумагах, принадлежащих Европе. А это огромная сумма: более 10 триллионов долларов.
Отказ от обслуживания этого долга позволит существенно сократить бюджетные издержки и направить высвободившиеся средства на социальные нужды и перевооружение армии. Это критически важно, так как сегодня выплаты по внешнему долгу США уже сопоставимы с затратами на оборону и превышают 1,5 триллиона долларов. Это не просто абстрактные цифры, а реальные средства, которые приходится либо рефинансировать, либо изымать из бюджета.
Неспособность решить эту проблему грозит стране системным параличом управления, называемым «шатдауном», когда из-за отсутствия ресурсов государственная машина останавливается, ставя страну на грань глубокого управленческого дефолта.
Еще в 2019 году Дональд Трамп публично озвучил идею покупки Гренландии, и сегодня этот вопрос снова возвращается в актуальную повестку. Историки напоминают, что для США приобретение территорий – практика привычная: в свое время они выкупили Аляску у Российской империи, когда та не могла ее защитить, а в 1917 году приобрели у Дании Виргинские острова.
Обсуждаемая стоимость Гренландии сегодня оценивается примерно в 750 миллиардов долларов. Трамп, как человек из бизнеса, рассматривал и более «бюджетные» варианты. Один из них –прямые выплаты жителям острова: по одному миллиону долларов каждому. Учитывая, что население Гренландии составляет всего около 50 тысяч человек, итоговая сумма сделки для США в этом случае катастрофически снижается.
Вместо сложной дипломатической модели Трамп может инициировать механизм оптации – референдума по выбору государственной принадлежности. На фоне присутствия американских военных баз и предложения индивидуальных преференций велика вероятность, что жители предпочтут перейти под американский протекторат.
Для достижения этой цели Трамп использует целый набор инструментов: от финансового шантажа до технологического давления. Последнее включает в себя угрозу ограничения доступа европейских стран к американским базам данных, технологиям искусственного интеллекта и аэрокосмическим разработкам. Текущая геополитическая динамика наглядно демонстрирует, что без разведданных из США европейские страны просто не способны компенсировать информационный дефицит. Так, контроль над Гренландией становится не просто территориальным вопросом, а мощным рычагом управления всей Европой.
На сегодняшний день из происходящего многие делают вывод, что эпоха международного права и общепринятых правил завершилась. Если раньше в рамках глобалистской модели существовало представление о неких договоренностях и механизмах их соблюдения, то теперь становится очевидно: мир возвращается к постреализму – ситуации, когда за спиной дипломата вновь должен стоять солдат с автоматом. Иными словами, мы наблюдаем возврат к праву сильного.
Все чаще звучат заявления о том, что только обладание ядерным потенциалом способно гарантировать суверенитет государства и защитить его либо от тарифного шантажа, либо от прямого силового вмешательства. При этом сегодня никто не может дать гарантий, что данная тенденция не станет доминирующей.
Если Соединенные Штаты поглотят такую территорию, это приведет к существенному расширению их геополитического пространства. Два миллиона квадратных километров – колоссальная величина. Чтобы было понятнее: один только Алтайский край по своей площади превосходит территорию почти сотни независимых государств, что уже само по себе дает представление о масштабе. Если же сопоставлять напрямую, площадь Гренландии примерно в двенадцать раз больше территории Алтайского края.
Другой вопрос – характер этой территории. Для чего нужна ледяная, в основном безжизненная земля? Тем не менее, даже с учетом этих особенностей, Гренландия остается крупным и стратегически важным регионом, и сам ее масштаб уже имеет серьезное значение.
Сергей Асеев, к. и. н., доцент кафедры философии и политологии АлтГУ
Фото Александры КЛИНЦОВОЙ
