21 марта юбилей отметила Татьяна Владимировна Чернышова, д. ф. н., профессор кафедры общей и прикладной филологии, литературы и русского языка АлтГУ. Человек, поступивший на историко-филологическое отделение только что открытого на Алтае классического университета. В большом интервью «ЗН» расспросила виновницу торжества об учителях и студентах, читателях и писателях и, конечно, деле всей ее жизни – русском языке.
«Мне повезло с учителями»
– Татьяна Владимировна, давайте начнем с самого начала, с года, когда только открылся Алтайский госуниверситет. Вы тогда поступили на историко-филологическое отделение…
– Мне повезло: в год моего поступления, 1973-й, как раз открыли Алтайский государственный университет. Набор большой – три группы филологов. Основателем и первым заведующим кафедрой русского языка и литературы стала Ида Александровна Воробьева, тогда еще доцент Томского государственного университета, пригласившая на работу своих коллег – выпускников и молодых преподавателей ТГУ: Тамару Ивановну Злобину, Любовь Алексеевну Музюкину, Наталью Борисовну Ковалеву, Лидию Ивановну Переплетову, Павла Федоровича Маркина, Татьяну Леонидовну Рыбальченко, Светлану Михайловну Козлову, Николая Даниловича Голева и многих других преподавателей, которых всегда вспоминаю с любовью и благодарностью. Основу составили ученые из Томского госуниверситета, именно они заложили фундамент классического филологического образования в нашем университете. Среди них и Владимир Дмитриевич Морозов, муж Иды Александровны, который позже возглавил кафедру литературы. Позже из других вузов были приглашены Людмила Ивановна Журова, Алексей Андреевич Чувакин, выпускники вузов из Новосибирска, Москвы, Санкт-Петербурга. Но именно томская филологическая школа стала для нас определяющей, и с Томским университетом у нас до сих пор тесные академические и дружеские связи. Для нас, недавних выпускников, все было в новинку: и первая, очень сложная, но интересная лекция приглашенного в честь открытия профессора НГУ В.Г. Одинокова, и то, что вместе с филологами и историками в корпусе на Социалистическом слушали лекции и познавали азы своих наук будущие экономисты и юристы: мы все общались, дружили – встречаемся и сейчас. Более того, возникали семьи между студентами разных факультетов. Условия, конечно, были непростые: ни столовой, ни библиотеки. На первой перемене откуда-то появлялся огромный чан с пирожками – так мы и перекусывали. А книги собирали буквально по крупицам, пользуясь краевой библиотекой, библиотекой педагогического института и любыми доступными личными собраниями.
– Знаю, именно здесь, в университете, вы познакомились с будущим мужем Юрием Георгиевичем, ныне доктором исторических наук, профессором кафедры всеобщей истории и международных отношений АлтГУ.
– Да, уже когда училась в аспирантуре. Мы виделись на общих мероприятиях, к тому же жили по соседству. Так получилось: заметили друг друга в толпе, некоторое время присматривались. Потом встречались ненароком в библиотеке. Ближе познакомились на свадьбе наших однокурсников. Поженились через полгода в Ленинграде – Юрий Георгиевич был там на стажировке в тогда еще Ленинградском университете, а я приехала в командировку для сбора материала в библиотеке.
– Почему остались в университете?
– Нас изначально готовили к преподавательской деятельности: в нашем университете академическое образование всегда было на первом месте. Эта традиция жива по-прежнему, например, магистратура по направлению «филология» совмещает в себе черты академические (русская литература) и прикладные (теория речевой коммуникации, риторика, юридическая лингвистика). И вот после окончания университета меня и еще одну выпускницу рекомендовали для поступления в аспирантуру при Новосибирском государственном университете. Кандидатскую диссертацию я защищала в Томском университете. Думаю, что моя судьба как филолога и преподавателя определилась еще в школьные годы: любимые предметы – гуманитарные, любимый преподаватель – учитель русского языка и литературы, иногда доверявший мне проводить занятия по русскому языку в родном классе средней школы № 69 г. Барнаула.
– Уверена: вас, первых студентов, оценивали намного строже, чем нынешних. Как считаете, нужна ли такая строгость сегодня?
– Я бы не сказала, что раньше оценивали строже. Преподаватели относились к нам как к коллегам, с уважением, даже когда мы еще учились. Но сама система обучения, действительно, была иной. Например, нам никогда не ставили «автоматы», экзамены всегда сдавали устно, тщательно к ним готовились. Да, все зачеты и экзамены проходили очно, в аудиториях. В наше время не было тестов. Основные формы контроля – коллоквиум, зачет, обязательное посещение практических занятий и лекций. Классические виды приобретения профессиональных навыков: работа с текстом, конспекты, выписки, пересдачи. Кроме того, у нас были государственные экзамены, «госы», причем сразу по нескольким дисциплинам: научному коммунизму, философии и специальности. Конечно, современные студенты имеют открытый доступ к информации. Однако это не всегда идет им на пользу и даже наоборот: часто возникают курьезы, когда задания, выполненные с использованием ИИ, – поверхностные или абсурдные, а сами студенты этого не замечают.
– Если говорить об академическом пути: кто повлиял на вас и ваше профессиональное становление?
– Первый такой человек – мама Нина Серафимовна. Она заведовала библиотекой в учетно-кредитном техникуме, и я с детства имела доступ к стеллажам с книгами. Я очень рано научилась читать, жила среди них, читая все подряд.
В школе большое влияние на меня оказала Лидия Александровна Когут – учитель от Бога. Она тонко чувствовала нас, понимала наши природные наклонности, давала интересные задания и во многом определила мой дальнейший путь.
В университете моим научным руководителем стала Ида Александровна Воробьева, под ее руководством я защитила и кандидатскую диссертацию, посвященную проблеме номинации форм рельефа Алтайского края.
Мы в течение десяти лет собирали материал в экспедициях: выезжали на практики, фиксировали географические названия. К сожалению, Ида Александровна прожила не так долго, как хотелось бы, но внесла огромный вклад в науку: занималась изучением топонимии Западной Сибири, участвовала в создании словарей.
В 2017 году для увековечения памяти Иды Александровны учрежден одноименный Всероссийский научно-практический семинар – для кафедры это ежегодный отчет о научных достижениях как преподавателей и студентов, так и выпускников-филологов.
Факультет развивался, после открытия направления «журналистика» была создана под руководством А.А. Чувакина кафедра стилистики русского языка и риторики, где я начала работать со студентами-журналистами и параллельно собирая материал для докторской диссертации, которую я защитила в 2005 году. Научным консультантом исследования был доктор филологических наук, профессор Николай Данилович Голев – ученый, стоявший у истоков нового прикладного направления в России – юридической лингвистики. Он возглавлял лабораторию юрислингвистики АлтГУ и Ассоциацию лингвистов-экспертов Алтайского края «Лексис», известный в России журнал «Юрислингвистика, под его руководством работал коллектив единомышленников – выпускников АлтГУ, которые впоследствии стали известными лингвистами-экспертами. Мне тоже посчастливилось принять участие в разработке проблем нового интересного направления лингвистики на стыке языка и права.
Еще один значимый для меня ученый – Алексей Андреевич Чувакин, 26 марта, к слову, ему исполнилось 85 лет. Он один из первых открыл магистратуру по филологии в Алтайском государственном университете, разработав программы по теории и практике речевой коммуникации, риторике. Кроме того, Алексей Андреевич участвовал в создании научного журнала «Филология и человек» (2007), включенного в перечень ведущих рецензируемых журналов России, был первым его главным редактором, ныне входит в его редакционный совет. В 2014 году я приняла руководство журналом, мы с членами редколлегии стараемся сохранять все традиции, заложенные его основателями.
Особые слова благодарности хочу адресовать профессору Светлане Михайловне Козловой – удивительному педагогу, ученому, которая и сегодня, в почтенном возрасте, занимается активными научными исследованиями и щедро делится ими с коллегами, а также Тамаре Ивановне Злобиной – исследователю-просветителю, поддерживающему все наши начинания.
«Лексис»: что кого оскорбляет
– Ваш многолетний профессиональный интерес – лингивистическая экспертиза.
– Моя филологическая деятельность в этой сфере – своего рода крест, скажем так. В 2003 году под руководством Николая Даниловича Голева была создана Ассоциация лингвистов-экспертов Алтайского края «Лексис», одним из видов деятельности которой была лингвоэкспертная. Эта работа продолжается и сейчас. Направление связано с прикладными возможностями применения лингвистических познаний в социуме. За четверть века – с конца 90-х гг. по настоящее время – сформировались три основных направления: лингвоконфликтология, лингвоэкспертология и собственно юридическая лингвистика.
Основан научный журнал «Юрислингвистика», в котором сегодня публикуются как филологи, так и юристы. Когда мы проводим экспертизу по определениям и постановлениям судебно-следственных органов или по просьбам частных лиц, то полагаемся на свои, специальные познания – правила использования этих познаний определены Федеральным законом «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации» (2001 год).
Экспертиза включает изучение, анализ, интерпретацию конфликтных (спорных) текстов, ответы на те вопросы, которые предоставил суд или следственные органы, подкрепленные научно обоснованным пониманием функционирования языка и текста в разных сферах общения.
Подчеркну: юрислингвист берется за исследование спорного текста только тогда, когда видит реальное, а не мнимое нарушение, которое с правовой точки зрения может быть оценено как правонарушение, что составляет примерно одну третью часть всех обращений по вопросам проведения экспертного исследования.
– Какой такой случай запомнился особенно?
– Таких случаев, конечно, за 26 лет работы накопилось немало. Например, из одного района пришло определение суда о проведении экспертизы: лингвистам было предложено исследовать слово «фармазон». Ситуация осложнялась тем, что два человека, находившиеся под следствием и сидевшие в одной камере якобы не знали значения этого слова. Один говорил: «Я не знаю, что такое “фармазон”, но все равно считаю это оскорблением». Другой также утверждал, что не знает значения слова «фармазон», однако чувствует, что оно оскорбительное. Проведенный словарный анализ показал, что у слова «фармазон» есть несколько значений: просторечное устаревшее «вольнодумец, нигилист» и жаргонное «мелкий жулик; дешевый аферист» с несколькими вариациями. Думается, что второе значение было хорошо известно участникам конфликта – оно не обладает неприличной формой (что обязательно для оскорбления), но может вызвать дискредитирующий или оскорбительный эффект, если следствие докажет, что «оскорбленный» не «мелкий жулик; дешевый аферист». Однако решение этого вопроса выходит за пределы компетенции лингвиста. Вообще, случаи оскорбления или дискредитации встречаются в самых разных ситуациях, особенно в частном общении и в сфере массово-информационного дискурса. Кстати сказать, сама лингвистическая экспертиза изначально родилась из потребности анализа газетных или телевизионных материалов. Позже, с развитием интернета и новейших медиа, возникла отдельная наука, медиалингвистика, а источником конфликтных текстов стали социальные сети, мессенджеры, блоги и иные публичные интернет-платформы.
– А как вы относитесь к оскорблениям, тем же матам?
– Во-первых, отношусь как к материалу исследования: исследую и определяю пределы их уместности в контексте речи. Во-вторых, как к особому, выходящему за пределы нормы пласту русской лексики и фразеологии, пределы использования которого ограничены этически и законодательно. С точки зрения лингвиста, это особый пласт лексики, который называется «экспрессивное русское просторечие». Он возник очень давно и стал неприличным не с самого начала, а после распространения и принятия христианства. Часть этих просторечий находится на грани литературного языка. Но ими и правда можно обидеть собеседника, как и литературным словом. Такое встречается часто, и тогда юрислингвист констатирует: «Перед нами речевой акт оскорбления». Вспоминается пример из практики: две девочки поссорились, подрались. Одна убежала за мамой, другая – тоже. Обе пришли с мамами, мамы продолжили ругань. Одна другой сказала: «Ты не имеешь права указывать моей дочери! Твоя дочь – неродная, она приемная. А я свою родила сама». Оскорбление в этом случае заключается в снижении статуса другой матери, в раскрытии ее личной, конфиденциальной информации, которую не следовало обнародовать. Но это уже не наша компетенция; здесь речь идет в первую очередь о снижении статуса – именно самом оскорблении. И выражено оно литературными, не бранными словами, без ярко неприличной лексики. Этический аспект – отдельный вопрос.
О читателях и писателях
– Татьяна Владимировна, филологи – люди читающие. А чем филологическое чтение отличается от обывательского?
– Филолог, особенно в годы учебы, читает очень много. Когда мы поступили в университет, преподаватели нередко удивлялись: «Как, вы этого не читали?!» Подразумевая, что эти книги следовало освоить еще в школе. Мы очень ценили их мнения, и это мотивировало нас читать еще больше, хотя списки литературы были и без того огромные. Читали ежедневно, ежечасно, при всяком удобном случае… Но все равно случалось, что на экзамене попадалась именно та книга, которую не успел прочесть, и преподаватель это сразу понимал.
Помню, как-то в студенческие годы оказалась в компании студентов технического вуза, и одна из них увлеченно, со всеми деталями, пересказывала «Историю кавалера де Гриё и Манон Леско». Я, конечно, тоже читала этот роман, но хорошо запомнила его идеи, стилистические особенности, а не саму историю. Дело в том, что филолог, особенно лингвист, читает иначе: внимание сосредоточено не столько на сюжете, сколько на идеях, концепциях, жанровых особенностях, системе персонажей. Филологи, как правило, стремятся осмыслить эпоху создания произведения, его литературное направление, биографию автора, а уже потом все остальное. Однако аналитический подход характерен не только для филологов: лингвисты, историки, социологи, психологи, философы тоже читают тексты с учетом исследовательских задач, выделяя в них то, что важно именно для их научной области. Причем это касается не только художественной литературы, но и любого текста: в газете, в соцсетях.
Вообще, я начала читать очень рано. При этом мои интересы не ограничивались только книгами: я окончила музыкальную школу по классу фортепиано, занималась спортом – легкой атлетикой, гимнастикой, фигурным катанием. Однако именно чтение дало мне возможность лучше понимать людей, наблюдать за ними. Человек всегда был мне интересен, и, возможно, именно поэтому мои научные исследования приобрели антропоцентрическую направленность. Чтение развивает мыслительную деятельность, это активный диалог с автором. Учит рассуждать, интерпретировать, извлекать и понимать смысл. Причем одно дело – просто понять и совсем другое – интерпретировать его: прежде всего уловить авторский замысел, даже если он не выражен прямо.
Раньше существовала точка зрения, согласно которой автор – активен, читатель – пассивен. Сейчас исследователям интересен не только автор, но и читатель.
– Как вы относитесь к тому, что в постмодернистских реалиях читатель диктует писателю свои правила, а не наоборот?
– Если обратиться к работам Юрия Михайловича Лотмана, Михаила Михайловича Бахтина и других исследователей, становится очевидно, что фигуры автора и адресата изначально рассматриваются как равнозначные. В процессе коммуникации они выполняют разные функции: автор кодирует мысль, а читатель ее декодирует. Это два принципиально разных вида деятельности, но при этом они взаимосвязаны. Другими словами, в каждом тексте заложен потенциальный образ своей аудитории, своего читателя. Когда человек начинает читать, он невольно ищет точки соприкосновения с автором. Если такие точки находятся, текст дочитывается. Если нет – читатель, не нашедший в тексте образ, близкий ему, может и не дочитать книгу. В теории коммуникации подчеркивается, что лучше всего понимают друг друга те, у кого есть общие основания: культурные, ценностные, языковые. Это облегчает возможность договориться. Особенно нагляден этот подход в медиакоммуникации. На материале исследования газетных текстов разных политических направлений можно увидеть, что авторы всегда ориентируются на свою аудиторию: это отражается и в лексике, и в выборе тем, и в концептуальном построении текста. Иначе и быть не может, ведь любой текст создается «для кого-то». Даже когда кажется, что человек пишет «для себя», например, ведет дневник, он все равно в той или иной степени воображает возможного читателя – случайного или конкретного. Поэтому абсолютной искренности в таких текстах не бывает: автор невольно стремится представить себя немного лучше.
– Кто ваш любимый писатель?
– Я готовилась к этому вопросу. С детства полюбила научную фантастику, хотя сейчас обращаюсь к ней реже. В последнее время мне больше интересна научно-просветительская и научная литература по разным направлениям научного знания: хорошо, что сейчас выходит множество качественных изданий, доступным языком объясняющих сложные темы по биологии, психологии, другим наукам. Это действительно увлекает. Классические детективы тоже нравятся. Если говорить о художественной литературе, то в разные периоды жизни перечитывала Достоевского или Толстого, что сильно помогает и в работе: легче подбирать тексты и задания для студентов. Особое место в моей читательской жизни занимает Булгаков. Часто перечитываю его романы, смотрела все экранизации. Много работаю с поэзией, не только с прозой. Публицистика – мой профессиональный материал. К сожалению, как эксперту мне приходится читать и анализировать конфликтные тексты, поэтому к художественной литературе возвращаюсь не так часто, как хотела бы. С детской литературой тоже хорошо знакома – перечитала ее вместе с детьми: от «Гарри Поттера» до многих других. Не могу сказать, что у меня есть один-единственный любимый автор. Скорее, так: если мне нравится писатель, я стараюсь прочесть все, что он написал. Как это было с Набоковым, его стиль для меня как для русиста – эталон русского языка: точный, изящный и совершенно уникальный.
Кафедральный разговор
– Вы много лет заведовали кафедрой теперь общей и прикладной филологии, литературы и русского языка. На ваших глазах она крепла, развивалась…
– Парадокс в том, что кафедра успешно развивалась и раньше, потому что была в составе филологического факультета, среди других кафедр, а не одна, когда мне пришлось ее возглавить. В 2014 году произошли серьезные структурные изменения: на базе нескольких факультетов был создан институт. На тот момент коллектив кафедры был полностью «остепененным» – все преподаватели имели ученые степени. Период оказался очень непростым: нужно было адаптироваться к новым условиям, выстраивать работу в изменившейся структуре. Тем не менее я считаю, что нам удалось справиться. Мы сохранили коллектив, поддерживали друг друга, несмотря на то, что пришлось объединять разные направления – и литературу, и русский язык. Большую роль в этом сыграли научные конференции. У нас есть ежегодная конференция, посвященная памяти Иды Александровны, в которой участвуют преподаватели, студенты и приглашенные исследователи. Все желающие могут выступить и затем опубликовать свои доклады – это важная площадка для профессионального роста. Кроме того, раз в два года проходит конференция «Алтайский текст в русской культуре». Нам удалось объединиться: стало интересно слушать друг друга – и лингвистов, и литературоведов, и тех, кто работает на стыке этих направлений. Конечно, есть и некоторая ностальгия по прошлому, потому что кафедра была очень сильной, как и факультет. Но появились и новые возможности. В частности, открылось педагогическое направление «русский язык и литература», что позволило нам привлечь молодых преподавателей. Сейчас у нас работают три молодых специалиста. В сложный период, когда ощущалась нехватка кадров с учеными степенями, мы пригласили двух наших выпускников – решение полностью себя оправдало. В своей работе заведующей я старалась принимать решения коллегиально, опираясь на мнение коллектива. Для меня важно работать с единомышленниками.
– Чего, как вы полагаете, не хватает кафедре сегодня?
– Кафедра в процессе обновления: у нас новый, молодой заведующий: Екатерина Геннадьевна Романова, литературовед, кандидат филологических наук. Она хорошо понимает текущую ситуацию и задачи развития. Кафедра активно привлекает новых сотрудников, поддерживает аспирантов. Рассчитываем, что в ближайшее время они успешно защитят свои диссертации. Сказать, что нам чего-то принципиально не хватает, сложно. Возможно, основная проблема – высокая нагрузка. Мы по-прежнему придерживаемся принципов, которые заложили наши учителя: первоочередная задача – готовить следующее поколение специалистов, глубоко знающих свой предмет, то есть русский язык и литературу. Однако такая вовлеченность в учебный процесс требует значительных временных затрат. С другой стороны, вероятно, нам стоит уделить больше внимания публикационной активности. Но и здесь есть объективные трудности: практически весь день, с утра до вечера занят не только преподавательской, но и административной работой. При этом я искренне рада, что кафедра не только сохранилась, но и сформирована из своих же выпускников. Ощущение настоящего единства: мы стали большой семьей, в которой принято друг друга поддерживать. Отдельно хочется отметить наших студентов. Я считаю, у нас учатся одни из лучших: умные, талантливые, искренне стремящиеся к знаниям! Они любят учиться, а мы любим учить.
– Не могу не заметить, что речевая культура современных студентов – отдельная тема для разговора…
– Сразу хочу сказать, что ошибки меня не раздражают: я не учитель русского языка. Мы все их допускаем, это нормально. Устная и письменная речь – две разные формы. Письменная поддерживается нормами, правилами и словарями, а устная в основном регулируется лишь произношением и ударением, то есть она не такая кодифицированная. Надо понимать, что отношение к ошибке всегда зависит от уместности, самой речевой ситуации. В разговорной речи можно подобрать слово не совсем точно или указать на объект жестом – и собеседник поймет, что вы имеете в виду. В письменной речи такой «обратной связи» нет, поэтому ошибки становятся более заметными. Недостаток письменной культуры особенно ощущается, так как сегодня люди имеют возможность активно писать в интернете – отзывы, посты, рецензии, но в этом случае мы говорим прежде всего о «письменно-устной» форме, а не о строго письменной. Главное – уместность: что допустимо написать или сказать в кругу друзей, может быть совершенно неуместно, например, на лекции. Особое внимание стоит обращать на ошибки в официально-деловых текстах: на сайтах компаний, магазинных вывесках, объявлениях и в других подобных документах. В такой письменной коммуникации невозможно уточнение: «Что вы имеете в виду?» Важно, чтобы текст был понятен сразу. Умение говорить связно и ясно приходит во время обучения. Этому нужно учить – учить качественному общению, чтобы человек мог выстраивать свою речь по законам языка. В девяностые годы, а затем в начале двухтысячных риторика и вообще теория коммуникации активно развивались, люди учились говорить без бумажки, именно устно.
Определенные результаты достигнуты, и теперь мы можем обходиться без бумажек.
Спецвопрос
– Сегодня многие обсуждают закон о запрете англицизмов. Что вы об этом думаете?
– В данном случае к законодательству, на мой взгляд, следует относиться спокойно и прагматично: его нужно просто соблюдать. Я говорю это в том числе как эксперт-лингвист: важно не столько оценивать такие нормы, сколько учитывать их, действовать в соответствии с ними. При этом нужно понимать, что подобные законодательные инициативы касаются не столько самого языка, сколько сферы политики, идеологии. Язык же развивается по своим внутренним законам, и этот процесс невозможно остановить или как-то регламентировать.
Например, в 1990-е годы действительно наблюдалась активная экспансия заимствований, однако
это далеко не первый подобный период в истории русского языка. Схожие процессы происходили, в частности, в петровскую эпоху, когда в язык вошло множество слов, связанных с морским делом, инженерией и другими новыми для того времени областями. В целом в русском языке очень много заимствований: например, слово «тетрадь» имеет греческое происхождение, «аквариум» – латинское.
Многие личные имена пришли в язык вместе с христианской традицией. Подобные явления для языка – естественны, то есть исторически закономерны. Более того, речь обычно не идет о запрете на использование конкретных слов в повседневной коммуникации – никто не ограничивает людей в том, как они говорят. Такие нормы затрагивают сферу публичного пространства. Сам язык будет продолжать развиваться естественно, а процессы его использования – регулироваться государством.
Софья ПРОТАСОВА
Фото Марии ДУБОВСКОЙ
